Остается предположить, что и с Пушкиным, и с Толстым произошло одно и то же ― с малолетства они находились в поле обожествления, обожания, превознесения, крайней романтизации Петра и всей Петровской эпохи. Воспринимали его восторженно не потому, что сами до этого додумались, и не потому, что располагали многими знаниями об эпохе. А как раз именно потому, похоже, что большими знаниями не располагали. Романтически–приподнятое, радостное отношение к Петру меняется по мере узнавания эпохи, по мере изучения документов.
Тут напрашивается вопрос: интересно, а что сказал бы Ломоносов, проживи он подольше и успей начать составлять не только раннюю русскую историю, до 1054 года, а дойди он до эпохи Петра? Если бы Михайло Васильевич стал бы собирать документы петровского времени, систематически писать об этом времени? Может, было бы так же, как с Пушкиным?
Другое дело, что отношение к историческим деятелям 90 процентов людей строят не на основе самостоятельного изучения, а принимая какое–то устоявшееся мнение или внимая пропаганде. А тут сто лет, двести лет почти и не слышно было голосов, кроме восторженных.
И уж конечно, вполне объяснимо, что обожали Петра все экстремисты всех мастей, все радикалы и «революционные демократы». И всё тот же Белинский:
«Для меня Петр ― моя философия, моя религия, мое откровение во всем, что касается России. Это пример для великих и малых, которые хотят что–либо сделать, быть чем–то полезным».
Не меньше захлебывается Герцен:
«Пётр, Конвент научили нас шагать семимильными шагами, шагать из первого месяца беременности в девятый».
Здесь характерен не только сам по себе восторг, но и отождествление Императора с революционным французским Конвентом. Пример Петра оказывается не менее важен для «революционера–демократа», «разбуженного декабристами», чем пример французских революционеров, ― как интересно! Уже этого примера достаточно, чтобы предположить ― видимо, на примере Петра учились и другие любители прыгать «из первого месяца беременности в девятый».